Он всё делает сам. Хозяйство ведётся. Забор покрашен. Дрова сложены. Куры сыты. В доме чисто. Всё на месте.

Только любимой нет. И детей нет.

Говорят, однажды он любил так, что готов был горы свернуть. Она смеялась громко, не в лад с его тихой жизнью. Приносила в дом полевые цветы и ставила их в старую банку из-под солений.

Родителям его выбор не нравился. «Не пара она тебе. Слишком звонкая, ветреная. Не для нашей семьи». Они приложили все усилия, чтобы разорвать эту связь. Они не кричали. Они просто давили своим молчаливым неодобрением, тяжёлым, как мокрый снег.

…Он послушал. Он всегда слушал старших. Она ушла. Собрала вещи и больше не вернулась.

После этого он так и не женился. Не мог найти другую. Свою.

А потом ему говорили: «Женись». Не «выбери». Не «полюби». А — «женись». Как будто это можно сделать по команде… Как будто это поход в магазин за хлебом. Он не женился. Ни разу.

Прошло двадцать лет.

Я смотрю на него: хозяйственный. Детей любит — чужих. С соседскими возится. Смеётся над их глупостями. А потом отводит взгляд. И в этом взгляде — не боль. Боль бы значила, что ещё живо, что ещё кровоточит. А там — тоска. Ровная, как гладь болота. Потеря смысла. Существование по инерции.

Однажды я зашёл к нему вечером. В доме горит свет, по телевизору что-то бормочут. А он сидит в кресле и смотрит мимо экрана. В руках — пульт, который он не переключает. Я спросил, как дела. Он сказал: «Нормально». И это «нормально» с его уст звучит всегда пугающе пусто.

Я не знаю, любит ли он её до сих пор. Я не спрашивал. Не спросишь.

Но я думаю: он так и не смог переступить внутренний голос. Тот самый. Который отзывается на любое желание, на любой порыв души:

«Теперь уже всё незачем».

Я смотрю на него — и вижу себя. Не потому, что мы похожи. А потому что этот голос, этот тихий бунт — я слышал внутри себя. Мы все его слышим.

Разница только в том, что он уже не смог этот голос изменить.